|
|
Нина Емельянова. Жизнь розовая
Леонид Иванович вырос в Красноярске и с детства любил Столбы. Он знал все нанесенные на карту заповедника «камни» по названию и расположению их в тайге, обошел и те, которые не были известны, помнил свои первые походы, трудные лазы, помнил встречи солнца на вершинах Первого и Второго, ночные костры и девичьи улыбки. От этих походов на Столбы Леонид Иванович приобрел на всю жизнь умение располагаться, как дома, в тайге и то чувство товарищества, которое укрепляется в суровых и опасных обстоятельствах, когда приходится на большой высоте «страховать» товарища, рискуя собственной жизнью. Только немногие знали заповедник так, как Леонид Иванович. И одним из них, несомненно, был Михаил Васильевич Егоров, Михвас, как его называли, много лет прослуживший наблюдателем-метеорологом в заповеднике. Михваса Леонид Иванович знал, когда еще только начинал ходить на Столбы. В те годы Михвас всегда в одно и то же время - в час ночи и в семь утра - выходил на площадку около дома, где стояли приборы метеорологической станции: термометры, барометр, ведро для осадков, и записывал температуру, влажность воздуха, направление ветра. И каждое утро, какая бы ни была погода, даже самая неприятная, он поводил головой направо и налево, восхищенно внюхиваясь в запахи тайги, сосен, и произносил громко, с приподнятой интонацией: - Жизнь розовая! Знавшие Михваса едва ли задумывались, выражают ли эти слова его действительное отношение к жизни. Слова эти стали уже привычными для всех, как и его прозвание, составленное из двух начальных слогов имени и отчества, как встречи с ним у вечерних костров в заповеднике. Услышав его голос, на порог избы выбирался худощавый загорелый мальчишка, Леонид, который каждое такое «Жизнь розовая!» встречал как знак к началу нового дня, полного радостным ожиданием чего-то необычного, и всегда отвечал звонко, будто желая доброго утра: - Правильно! И бежал, сопровождая Михваса и на площадку к приборам, и часто в его обходах заповедника. С годами уже юноша с темным пушком над губой, а потом и инженер, Леонид Иванович в свободное время приходил в избушку на Столбах. Щурясь на солнце, он поднимался за Михвасом на гребень сопки и, держа руку козырьком над глазами, долго смотрел на зеленые таежные дали. Потом садился на каменный выступ и говорил, похлопывая рукой по крепкой открытой груди: - Сколько смотрю, и все не надоедает! Больно хорошо. Погляди, Михвас, на эти сосны, как они, словно обнявшись, спускаются по склону к ручью... Все сидел бы и смотрел. Но тут же, что-то вспомнив, Леонид Иванович шел в избушку и возвращался с фотографическим аппаратом в руках. Михвас смотрел, как молодой инженер открывает объектив, и сам заглядывал в круглое, отливающее синевой стекло. Михвасу оно казалось таинственным: в руках недавнего Леньки этот аппарат превосходно воспроизводил прелесть окружавшей его природы. Да и люди на снимках выходили прекрасно. Все знали фотографию, где Михвас стоял, как живой, на вершине Четвертого столба, откинув голову, словно произнося и здесь свое «Жизнь розовая!» и худощавый его профиль резко выделялся на бездонном и действительно розовом небе. - Голубая оптика! - с уважением, говорил Михвас, больше относя это уважение к фотоаппарату, чем к самому Леониду Ивановичу. - Да, оптика хорошая, - отвечал Леонид. Потом они с Михвасом хватали ведро и чайник и, держа их далеко от себя, чтобы не запачкать копотью брюки, сбегали к ручью, прыгая, как мальчишки, по крутой тропинке. Они умывались, стоя в ручье, обливая холодной ключевой водой грудь и спину, отдуваясь и звучно шлепая себя мокрыми ладонями. Красные, с ожившей молодой кожей, перекинув через плечо рубашки, они поднимались вверх по тропинке, неся ведро и чайник, наполненные водой, и громко кричали: - О-го-го-го-го! И где-то далеко в камнях отдавалось эхо. Особенно запомнился Леониду Ивановичу месяц, проведенный на Столбах, перед его отъездом в Кузнецкий бассейн. Чудесный стоял май с холодными ночами и свежей, легкой зеленью. Небо синело над высокими соснами. По утрам, пока Михвас варил кашу, Леонид приводил в порядок место на нарах в избе, где они оба спали. Михвас помешивал кашу обструганной палочкой, смахивал со стола нападавшие за ночь хвоинки и резал хлеб, посматривая на ветку сосны, где над самым столом уже сидела сойка и, склонив головку, наблюдала за действиями человека. Стоило Михвасу отойти от стола, как сойка, блестя сине-зеленым оперением, слетала на стол и, схватив кусок хлеба, улетала. Это тоже восхищало Михваса. - Ишь ты! - восклицал он. - Ну, где ты, Леня, найдешь еще такое место, где так дружно жили бы человек и птица? - Я не назвал бы это дружбой, - сказал Леонид. - Налицо факт разбоя, произведенный нахальной птицей. - Ну, где тут разбой? - возразил Михвас. - Тут на самом деле «жизнь розовая!» По мнению многих знавших его людей, Михвас был ленивым человеком, который предпочел трудностям жизни городского служащего «розовую жизнь» на Столбах. Михваса называли «неисправимым оптимистом», впрочем, никто не знал, нужно ли в советских условиях исправлять оптимистов и как это делается. Одного московского писателя, побывавшего на Столбах, так восхитил весь прочный облик Михваса, сухощавый строй его тела, постоянная бодрость духа, щедрое внимание к людям; и восклицание «Жизнь розовая!», что он сразу же в уме стал подбирать ему место в романе. Правда, жалея, что Михвас туда «не влезает», писатель отложил набросанный с него тип для следующей книги. С годами Михвас почти не менялся и, когда говорил о людях, которые заболели или умерли, держался так, будто с ним самим не может случиться ничего, даже отдаленно похожего на болезнь или смерть. Леонид, замечавший это, иногда думал, что, может быть, и в самом деле с Михвасом никогда не случится ничего страшного в жизни. И все-таки оно случилось. Во время войны Михвас, офицер запаса, одним из первых красноярцев попал на фронт, был убит в боях за Москву и похоронен где-то на высоком берегу Истры. На его месте в заповеднике уже дважды сменялись люди. Леонид Иванович все это время работал на шахтах в Кузбассе и почти пятнадцать лет не видал Столбов. Нынешним летом ему предстояло обследовать Ирша-Бородинский разрез, на полпути между Красноярском и Канском, и побывать в Партизанском, районе Красноярского края на месторождении каменного угля. Трудная по сложившейся большой работе зима утомила его, и он решил провести часть отпуска в красноярском заповеднике. Правда, он никак не мог представить себе жизни на Столбах без Михваса, но все же поехал. И, однако, когда Леонид Иванович подошел к избушке, построенной его товарищами, братьями Нелидовыми, куда он постоянно ходил прежде, и большой, плечистый, в распахнутой на груди рубашке, с густыми, тронутыми сединой волосами над покрасневшим лбом, сбросил на пороге туго набитый рюкзак и осмотрелся, он понял, что заповедник и без Михваса сохраняет свои традиции. Все тот же стол был низко вкопан перед избой, и такой же закопченный таган висел над кострищем, сохранилось и старое «клеймо», вырезанное Сашей Нелидовым над дверью избушки. «Живут, приходят...» - подумал он и, усмехнувшись, добавил вслух характерное для Михваса выражение «Жизнь розовая!» Леонид Иванович скоро убедился, что он не мог выбрать лучшего места для отдыха. С каждым днем ему хотелось ходить дальше, дышать глубже, и он так и делал: повелительно и победно входил в его сердце всегда любимый им, но по-новому зашумевший край. Вместе с ним в старой Нелидовке жил теперь не очень молодой, но по-молодому быстрый, темноволосый человек лет тридцати пяти с неожиданно светлыми голубыми глазами, с заросшими темной щетиной щеками и подбородком, прежде тоже инженер, а теперь писатель Павел Николаевич. Леонид Иванович хорошо знал его, больше того, давал ему рекомендацию в партию; первую свою практику молодой инженер проходил у него на шахте несколько лет назад, был настойчив и упорен. Весной они встретились на совещании угольщиков в Новосибирске и решили вместе побывать на Столбах. Павел вырос в деревне степного Алтая и в знаменитом, заповеднике никогда не бывал. По утрам Павел Николаевич выскакивал на порог в одних трусах и тапочках, останавливался и удивленно восклицал, глядя на освещенные солнцем сосны и дымчато-лиловые силуэты дальних столбов на темной зелени хвойного леса: - А ведь здорово! А, Леонид Иванович? Здорово? Схватив топор, Леонид Иванович с увлечением колол отпиленный вчера чурбак, и Павел Николаевич любовался, как с треском раскалывается смолистая древесина, разваливается ровными поленьями, а на спине товарища под розовой кожей ходят лопатки, и мускулы рук его красивы и округлы. - Дайте-ка кружечку водицы! - говорил писатель, беря со стола, врытого в землю, эмалированную кружку. - Ну-ну!.. - отнимал кружку Леонид Иванович. - Иди к ручью, сбрасывай годы... Сбрасывать годы Павлу Николаевичу не было никакой надобности: он был моложе Леонида Ивановича больше чем на десять лет, худощав и строен. Но он послушно бежал к ручью, плескался там и возвращался, раскачиваясь и приглаживая мокрые темные волосы. - Да, это вещь! - говорил он. - Ей-богу, чувствуешь себя только что родившимся, молодым, готовым на любую трудную работу! Леониду Ивановичу нравился товарищ: что-то в нем напоминало ему себя самого в молодости. Павел тоже учился в Томском индустриальном институте, только позднее Леонида Ивановича; закончив институт, он работал в Анжерке и там написал свою первую небольшую повесть о шахтерах. Этой весной Павел Николаевич ездил в Москву по вызову Союза писателей: новая, вторая его книга - роман о том же хорошо известном ему руднике - была написана смело, свежо; ему предложили лишь доработать ее для издания в Москве. По совету Леонида Ивановича, он решил засесть в заповеднике на месяц в какой-нибудь избушке, жить там, думать и писать. Дома, в Анжерке, у него остались жена - женился он рано - и двое ребят. Бывает, рассказывал Павел, что ей не нравится написанное им; тогда она краснеет, смущается, но сказать то, что думает, ей трудно: жаль огорчить мужа. Ребята же гораздо решительней, по словам Павла, смотрят на работу отца, и, когда у него не ладится, они с полной уверенностью, что могут помочь ему, говорят: «Ты дай-ка нам, мы тебе все исправим, и рукопись твою напечатают». И Павел хохотал, вспоминая своих мальчишек. По сравнению с молодой еще семьей Павла, собственная семья Леонида Ивановича сложилась уже давно: жена работала врачом на шахте, дети выросли и начали самостоятельную жизнь. Его же все теснее окружала семья молодых инженеров, работавших под его руководством. Павел и был одним из них. Леонид Иванович иногда думал: как это инженер, хороший специалист мог оставить свою работу? Еще тогда, руководя первыми шагами Павла, Леонид Иванович - старший требовательный товарищ - угадывал в нем талантливого инженера. Давая ему рекомендацию, он видел его в будущем руководителем большого коллектива, командиром производства. Новая профессия Павла теперь заставляла Леонида Ивановича как-то по-иному смотреть на него и по-иному судить о некоторых как будто вновь появившихся чертах его характера. Инженеру-коммунисту он бы не простил склонности Павла говорить о себе и о своем деле так много, а писателю почему-то прощал. Быть писателем казалось ему делом совершенно особенным, таким, на какое не мог быть способен сам Леонид Иванович. Черт его знает, может быть, писателю нужны какие-то более острые ощущения в жизни? Может быть, говоря о себе, Павел представляет себя действующим лицом романа? Леонид Иванович замечал, что товарищ почти никогда не спрашивает его о работе и жизни, но считал это естественным: работу инженера-угольщика Павел и сам знает не хуже. О чем же ему и спрашивать? Павел был так полон планами, так горячо говорил о темах, которые следует поднимать именно теперь, о встречах с интересными ему людьми! Даже когда Леонид Иванович начинал рассказывать о чем-нибудь, Павел легко прерывал его. - Знаешь, Леонид Иванович, - говорил он, сидя где-нибудь на вершине Первого или Четвертого, - мне кажется, что я, как писатель, могу вдесятеро больше сделать, чем если бы остался только инженером. Я знаю людей, и наших инженеров и шахтеров, запасся впечатлениями и материалом на двадцать лет. Хочется писать, много писать. Что ты об этом думаешь, Леонид Иванович? Глядя на дымчатое море тайги, окружавшее их, на высокое нежное небо, Леонид Иванович слушал товарища и, расширяя крупные ноздри красивого с горбинкой носа, дышал всей грудью: он испытывал настоящее счастье от возвращения в родные места, чувствовал, как все его тело крепнет от густого смолистого воздуха, от ветра на вершинах знакомых камней. Он и теперь всегда носил на ремешке свою «лейку», и часто можно было видеть, как он стоит, наклонив голову к аппарату, зорко взглядывая перед собой и прикидывая яркость освещения и расстояние. Он не терпел, чтобы его отрывали в эту минуту, и, когда приходившие в заповедник девушки, любительницы сниматься, чересчур одолевали его, Леонид Иванович просто убегал от них. Однажды, поставив фотоаппарат на большой, по пояс ему, и широкий, как стол, кедровый пень, Леонид Иванович, наклонившись, следил, как освещаются солнцем вершины сосен: хотелось поймать отблеск солнца на могучих стволах. Подбежавшие девушки увидели, что Леонид Иванович почти спрятался за пнем, выглядывало только его лицо с широким лбом и умными добрыми глазами. - Подождите нас, Леонид Иванович! - закричали они. - Вы снимаете? - Нет, надеваю, - ответил он спокойно и совсем скрылся за пнем, смеясь в ладонь и прислушиваясь к хохоту убегающих в смущении девушек. Сейчас Леонид Иванович вспомнил, как он, идя на Столбы, после многих лет снова увидел Енисей, его неостановимо бегущие резвые струи, зеленые острова, крутой берег Базаихи - тот образ вечнозеленой родины, который он унес с собой отсюда пятнадцать лет тому назад. Он стал на колени и зачерпнул в пригоршню воды, чтобы успокоиться. Павлу он сказал коротко, но Павел его понял сразу: - Когда я гляжу на Енисей, я думаю, что писателям надо писать о большом. - Я нынче в первый раз видел Енисей. - Павел был серьезен. - Побывал на Шумихе и как будто заглянул в будущую свою книгу. Вот доработаю роман, и тогда... Но хотя в первые дни Павел и говорил, что «завтра засядет вплотную за работу», на самом деле он все так же бродил с Леонидом Ивановичем по тайге, лишь изредка записывал в книжечку пришедшую в голову мысль. Когда Леонид Иванович спрашивал, как у него идут дела, он отвечал, что с работой у него что-то разладилось, ему не нравится уже написанное и потому трудно писать дальше. Надо заново все переделывать, множество слов совсем лишние, их непременно надо убирать. Удивительно, что раньше, дома, он не замечал ни в рукописях, ни в изданной первой книге, что вложенного в них труда было еще недостаточно. - Это значит, что ты на время отошел в сторону от своей работы и теперь видишь ее другими глазами, - сказал Леонид Иванович. - И старшие писатели так же говорят! - засмеялся Павел. - Так и рекомендуют: отложи рукопись на несколько месяцев, потом, взгляни и поправляй. Но я думаю, никаких рецептов в работе писателя не существует: каждый работает по-своему. Вот я приехал доработать старую книгу, а чувствую, что-то иное закипает в душе и зовет и тянет к другой, новой... Через несколько дней Павел, уже собравшийся идти с товарищем, вдруг объявил, что никуда не пойдет сегодня. Вечером он встретил Леонида Ивановича веселым криком: - Смотри, Леонид Иванович, целую новую главу написал вместо старой! Дельно как будто вышло. Он радовался совсем по-детски, рассказывал, что ввел в эту главу человека, которого встретил по дороге сюда в поезде, и когда тот заговорил, все стало на место. И Леонид Иванович подумал: «До чего славный парень! И все такой же, как был», - забывая, что только недавно осуждал некоторые черты в характере Павла. Однажды, когда они с Леонидом Ивановичем сидели у костра, Павел вдруг вскочил, словно его обожгло. - Уголек? - спросил Леонид Иванович. - Куда угодил? - В сердце! - буркнул Павел. - Вспомнил, как послал свой роман известному, «ведущему» писателю. Послал из уважения, а ответа все-таки ждал... Не дождался и все старался думать, что книга в руки к писателю не попала, лежит у него в передней среди многих таких же. - Ну, чего же тут вспыхивать? - пожал плечами Леонид Иванович. - Сейчас я представил другое, - угрюмо сказал Павел. - Развернул он мою книгу, взглянул на серенький переплетик областного нашего издательства, поморщился, открыл все-таки, полистал и... увидел весь этот мусор. Тогда отложил уже прочно. Совестно! - Павел замотал головой. - С ума сойти, так иной раз проберет ощущение своей незрелости! И ведь ты сам должен открыть это! Немного толку, если тебе скажут об этом товарищи: ты же все равно не поверишь, пока сам не убедишься. Какие у нас есть писатели! А что я? И как дойдешь до этого вопроса, тут отвечай честно: имеешь ли что за душой, или не имеешь? Он задумался. - Трудно писать хорошо. Чтобы открыть свои мысли людям, нужно не только доверие к читающему тебя человеку, но и ожидание его доверия к тебе. Главное же - вера в себя, писателя. А это надо еще наживать. - То ты готов горы сдвинуть, полон мыслями, то собираешься еще «наживать» в себе писателя, - сказал Леонид Иванович. - Мечешься! - Но ведь это во всякой работе так! Я помню, когда начинал работать на шахте, страшно помогала юношеская вера в себя. А писать-то я стал немолодым, это сказывается иногда в работе, стесняет. - Да, вот какое оно, писательское дело! - откликнулся Леонид Иванович, думая про себя даже с удовольствием, что дело инженера проще: вот он осмотрит огромную открытую разработку угля, Ирша-Бородинский разрез, из бесед с десятками рабочих и инженеров узнает, что им мешает в работе, и, горячо вступая в жизнь рудника, сразу же начнет писать о технике разработки, об отношениях инженеров и рабочих, о руководстве. За письменным столом перед ним будет только неотложная, необходимая задача - показать, при каких условиях открытая разработка мощнейших угольных слоев будет давать промышленности гораздо больше дешевого угля. Постепенно из его записей выступит новая картина расширенных работ, и - Леонид Иванович уже знает себя! - в ней не будет упущено ничего нужного. Но, может быть, потому, что у Леонида Ивановича нет никаких способностей писать поэтически, читать обо всем, что он изобразит на этой своей картине, далеко не каждый захочет. Те, кто сам занимается этой разработкой угля и понимает технические термины, рассыпанные по страницам, будут читать работу Леонида Ивановича с огромным интересом, будут радоваться, огорчаться, спорить с автором. Но множество людей, пожелав узнать подробнее об угольной промышленности страны, возьмут в руки роман Павла. Они увидят там живых, близких им людей, которые работают, радуются, негодуют, любят, и будут переживать с ними вместе все хорошее и дурное, что с этими людьми происходит. И постепенно перед читателем свободно и широко развернется жизнь новой угольной базы Сибири. В сущности, Павел прав: и Леонид Иванович нередко переживает ощущение недовольства собой, стараясь уловить что-то самое важное в своей работе. И в его деятельности важнее всего люди, а ими по большей части ему приходится заниматься односторонне. Работа Павла шире, и нельзя, конечно, думать, как когда-то ему: казалось, что Павел ушел на более легкую работу... И все же нельзя согласиться с тем, что Павел так легко подчиняется каким-то настроениям, и любое событие может воодушевить или отвлечь его от работы. Гадает, пойдет у него работа или не пойдет? Говорят, труд писателей остается и после них. Но почему этот творческий труд они как-то излишне затрудняют сами? Непонятно. Рассказывает, как он возьмется за свой новый роман, и все никак не приступит. Кажется, уж нет лучшего места для раздумья и работы писателю, чем здесь. Время для жизни на Столбах действительно было самым лучшим в году: была середина июня, когда в школах и институтах заканчивались экзамены, и молодежь каждый день приходила в заповедник. Каждый день повсюду слышались молодые голоса: по тропинке мимо избушки бежали девушки и юноши, радостно перекликаясь особым, столбовским кличем «А-о-у!», который словами переводился: «И солнце и любовь...» Весна низвергалась в задумчивые сосновые леса, в распадки, заросшие зеленоствольным осинником, и потому казалось, что лилово-серые сиенитовые скалы на лесистых хребтах так по-весеннему прелестно и чисто рисуются на ясном голубом небе, становятся как будто невесомыми и плывут... плывут... В заповедник посетители приходили или со стороны перевала Каштак, преодолев его почти километровый крутой подъем, или с Лалетиной речки, прямо к Дому туриста, где жил теперь наблюдатель-метеоролог Сергей Васильевич, заменивший Михваса. Туда перенесли и метеорологическую станцию. По Лалетиной подъем был более пологий и короткий, оттуда чаще шли компании людей, ранее не бывавших в заповеднике. Через Каштак спешили старожилы - страстные любители Столбов; обычно к вечеру целый поток «столбистов» стремился по тропинке мимо избушки. К этому времени бродившие днем по заповеднику Леонид Иванович и Павел уже сидели у костра, пламя обнимало черное, закопченное ведро, закипевшая вода брызгала и шипела на углях, а топот бегущих ног и звонкие голоса, казалось Павлу, вплетались в вечернюю столбовскую симфонию, будоражили сердце и заставляли ждать чего-то... Так именно началось знакомство с Анной и Варей. Было совсем поздно. Павел, подбросив в костер сушья, сидел за столом, а Леонид Иванович черпаком, сделанным из консервной банки, разливал из ведра суп в миски, поставленные прямо на землю, когда к костру подошли две девушки. - Сергей Васильевич здесь? - спросила одна из них. - Ушел к Дому туриста, - ответил Павел. - Как же быть?.. Сейчас мы, пожалуй, одни не найдем дорогу. - Оставайтесь с нами, - сказал Леонид Иванович, - будем ужинать. А потом мы вас проводим. К костру наклонилось круглое девичье лицо с черными бровками, и две толстые короткие косы свесились над головой Павла. Девушка сбросила лямку рюкзака с левого плеча и не удержала: рюкзак тяжело плюхнулся на землю. - Ой-ой-ой! Сколько вы тащили, девушка! - сказал Павел. - А мы на неделю пришли, - ответила она, - всего набрали: картошки, морковки, луку... и мясо есть. Голос у девушки был звучный, и особенную прелесть придавали ее речи замедленные, как бы задумчиво произносимые слова. - А вы кто? - спросила она по-детски любопытно. - Он инженер-угольщик, а я писатель. - Настоящий писатель? - удивилась она. Павел не успел ответить, как из-за плеча девушки выглянуло лицо ее подруги - лицо необыкновенное. Это было дерзкое и лукавое лицо с прищуренными глазами, с изогнутым в насмешливой улыбке ртом. - Не видишь, что тебя разыгрывают! - бросила она, не оборачиваясь к подруге, все так же насмешливо вглядываясь в темные за догорающим пламенем фигуры. Но рассмотреть их ей не удавалось, зато она сама была перед ними как на ладони - высокая, очень складная, в спортивных брюках и мальчиковых ботинках. Рюкзак ее был невелик. - Ну, зачем им нас разыгрывать? - отозвалась ее подруга. - Разве писатели не такие же люди? - Молодец, девушка! - похвалил Павел. Он поднялся и стоял, не отрывая глаз от насмешливого лица, так неожиданно возникшего перед ним. Только костер разделял их. - Должен признаться, я и правда писатель. - А что такое вы написали? - Да так, кое-что написал. Но лучшая книга у меня, как у каждого писателя, впереди... - Ну, тогда... может быть, вам нужна героиня для новой книги? - Она повернула и чуть подняла голову, словно показывая - вот какая я! - и, все еще принимая в шутку его слова: -А как называется прежняя? - Это небольшая повесть о людях Анжерки. - Ой, я же читала! - с ужасом воскликнула девушка с косами. - Это же интересная книга! - и прибавила с досадой: - До чего неловко вышло! Все из-за тебя, Анна. С этого дня в наладившейся жизни товарищей произошла перемена. Раньше, если они хотели идти вместе, они шли; если же Леонид Иванович задумывал подняться на один из Столбов, а Павел отказывался, то они шли порознь, куда кому хотелось. Теперь же по утрам, когда девушки прибегали из Дома туриста и Павел собирался идти с ними на дальние Столбы, Леонид Иванович почему-то считал неудобным отставать от компании, говорил, что и сам он давно мечтал навестить и сфотографировать Манскую бабу, Дикий или Крепость. Он шел вместе со всеми, хотя испытывал немалое принуждение от того, что надо было идти по заранее выбранному другими маршруту и непременно его выполнить. Анна была неутомима в походах, легко и ловко взбиралась по самым трудным лазам. Ее откинутая назад голова в красном платочке всегда виднелась впереди и выше товарищей: она не могла допустить, чтобы существовала вершина, на которой кто-то был, а вот она не была. Узнав о каком-нибудь старом лазе, который никто из современных «столбистов» не знал, она упрашивала Павла Николаевича непременно пойти туда завтра. И, зная, что Павел еще неопытный «столбист» и не годится в проводники, Леонид Иванович сопровождал их, отыскивал ходы и в опасных местах «страховал девушек», а нередко и самого Павла. Но Анна никак не допускала, чтобы Леонид Иванович оберегал ее. «Пустите меня вперед», - говорила она, бледнея, и, подняв голову, шла по узенькому карнизу над пропастью, отстраняя руку Леонида Ивановича, который шел за ней следом и порывался помочь. Иногда и Варя говорила подруге, что ей неприятно смотреть, как она рискует. Анна отвечала с вызовом: «Да не бойтесь же за меня, это скучно!» Она очень часто произносила эту фразу. «А ведь главное в ней - жажда все увидеть, почувствовать, она все хочет взять в руки, рассмотреть... Жадная на ощущения девица!» - думал с досадой Леонид Иванович, чувствуя, что в самой его мысли о жадности Анны отсутствует симпатия к ней. Да, в сущности, так оно и было, Ему не нравилось, как она обращается с Павлом. Когда, задумавшись над чем-то, он доставал из кармана записную книжку, Анна поднимала руку, призывая к молчанию, говорила дурачась: - Тише, товарищи, сейчас при нас у Павла Николаевича родилась глубокая мысль. А когда Павел, так ничего и не записав, прятал книжку в карман и молча садился в отдалении, стараясь, как догадывался Леонид Иванович, не упустить мысль, мелькнувшую в его голове, она говорила легким, равнодушным тоном: - А все-таки интересные люди - писатели. - Чем? - спрашивал Павел. - Все знают, уверены в себе... Как вы, например. - Вот те на! Я как раз всегда чувствую неуверенность... - Шутите, Павел Николаевич! - Нет, не шучу! Вы присмотритесь: неуверенные в себе люди часто кажутся излишне самоуверенными. Принимают защитную окраску. - А что вы все пишете? - спрашивала Анна. - Я бы хотела прочитать хоть один отрывок, записанный при мне. - Я теперь мало записываю, - отвечал Павел, но, перелистав записную книжку, все-таки находил и показывал Анне заложенную пальцем страницу. - А! Это когда мы поднимались на Дикий! Оттуда, правда, очень широко видно. Это будет в романе? - Не знаю, - отвечал Павел. - Так зачем же тогда записывать? Леонид Иванович удивлялся, что Павел не останавливает Анну: девчонка, ничего не понимает, хотя и перешла на третий курс пединститута. Варя только окончила десятилетку, а куда серьезнее! Сам он хмурился, осуждал Анну за глупые вопросы; ему казалось, что осуждение отражается в его глазах, бровях, усмешке и Анна это замечает. И она замечала: лицо ее принимало напряженное выражение, как будто она старалась понять, в чем дело. И это на время примиряло Леонида Ивановича с ней. Другое дело Павел: он снова совсем забросил работу и с утра до вечера бывал с девушками. Когда Леонид Иванович ворчливо говорил о том, как некоторые люди разбрасывают драгоценное время, Павел по-мальчишески задорно улыбался ему или убегал, приветственно махая рукой. После трудных восхождений у всех поднималось настроение. Спустившись с очередного Столба, девушки смеялись, вспоминали, как Павел Николаевич со страхом преодолевал «карнизик», где никакой особенной опасности и не было, а потом, совсем не зная хода, полез по отвесной скале. Они ахали, всплескивали руками; теперь, когда уже все кончилось, им было страшно. А Леонид Иванович с удовольствием смотрел, как спокойно и приветливо развертывается перед ним тропинка, - необыкновенное удовольствие было ощущать себя легким и сильным, снова идущим по столько раз испытанной, прочной земле! По вечерам у Павла теперь не бывало прежних душевных разговоров с Леонидом Ивановичем о том, удалась ли ему сегодня работа над очередной главой, или об услышанной хорошей фразе для диалога. При девушках Павел охотнее распространялся о дальних планах, о совершенно новом романе на темы великой стройки на Енисее, и это было тем легче, что обе - и Анна и Варя - принимали этот новый, еще не написанный роман с наивной уверенностью, что он существует не только в воображении Павла, и спрашивали, скоро ли выйдет книжка. Тогда Леонид Иванович думал, что писательская известность - это то, чему не надо поддаваться, а надо противостоять, чтобы тебя не затянуло. А Павел все же поддается, хотя и не желает в этом сознаться. В Доме туриста теперь останавливалось так много народу, что Сергей Васильевич, большелобый, задумчивый человек, сбился с ног, всех устраивая, и приходил высыпаться в Нелидовку. Анна же и Варя совсем переселились в избушку. Теперь компания поздно засиживалась у чуть тлеющего костерка: Леонид Иванович помешивал палочкой золу, выгребая картошку; Сергей Васильевич перебрасывал горячие картофелины из ладони в ладонь - очень уж аппетитно! Варя ставила около него туесок с маслом и расспрашивала, кто пришел сегодня в Дом туриста. А Павел, положив голову на колени Анне, смотрел в ее лицо: на Столбах у девчат это считалось обыкновенным выражением влюбленной дружбы со стороны мальчишек. Но Павел давно перерос мальчишеский возраст, поэтому Леонид Иванович его не одобрял. - Смотри, Павел, тебе шуточки, а уедешь - девушка покой потеряет, - говорил он. - А я не позволю ему уехать! - отвечала, смеясь, Анна; глаза ее блестели, а рука оставалась на плече Павла, и он прижимался к ней щекой. - Много пришло народу, - сказал однажды Сергей Васильевич. - Пришли двое «стариков», замечательные ребята, сегодня уже были на Митре. - На Митре? - спросила Анна. - А кто же их водил туда? Сергей Васильевич тихонько свистнул. - Они сами кого хочешь поведут! Ты бы, Анюта, взглянула на них: стройные, мускулистые, веселые! Но Анне не надо было разъяснении. - Павел, - отстранила она его голову, - пошли знакоми |
Каждое утро Леонид Иванович
выходил из бревенчатого домика на гребень
сопки, глубоко дышал свежим смолистым
воздухом и вглядывался сквозь зеленые
ветви сосен в близкие и дальние хребты,
выступавшие перед ним. Над покрытыми лесом
сопками словно плыли каменные паруса,
поднимались крепости и стены - великолепные,
часто причудливые выходы сиенита, слава и
гордость замечательного красноярского
заповедника Столбы. Они так и назывались:
Крепость, Стенка, Дикий, Развалы. И Леонид
Иванович встречал их по утрам, как старых
друзей.